Коллекционирование, собирание древних икон, рукописей, старопечатных книг и прочих реликвий русской старины всегда считалось уважаемым занятием в староверии. Благодаря собирателям до нашего времени дошло большое число ценных артефактов, которые могли исчезнуть во время гонений романовского времени и лихолетья атеистического большевизма. Благодаря ценителям русского церковного искусства сегодня наполнены такие отечественные музеи, как Музей им. Андрея Рублева, Третьяковская галерея, Русский музей, Государственный исторический музей и многие другие. Образы собирателей запечатлены в произведениях русской литературы — в романе Мельникова (Печерского) «В лесах и на горах», повести Н. Лескова «Запечатленный ангел» и других. Сегодня коллекционеры стали важной основой сохранения и популяризации русской духовной культуры. Большую известность приобрел Музей русской иконы памяти современного собирателя М. Абрамова, который трагически погиб в 2019 году. В музее 4 этажа коллекций православных икон со всей России: Поволжья, Русского Севера, из Ярославля, Ростова, Мстёры. Другие коллекционеры регулярно принимают участие в выставках и научной конференции, регулярно проходящей в Ростове Великом. Однако так было далеко не всегда. Наиболее тяжелое время для собирателей было в годы атеистической власти, когда не только религиозные символы подвергались гонениям, но и была отменена частная собственность, что затрудняло собирание, хранение и реставрацию старинных реликвий. Однако и в те поры находились самоотверженные люди, посвятившие свою жизнь этому делу. Среди них — Михаил Стефанович Севастьянов (1928–2006).
Краткая биографическая справка
Михаил Стефанович Севастьянов родился 28 ноября 1928 года в городе Ростове-на-Дону в семье потомственного старообрядца.
Отец, Стефан Федорович, 1872 года рождения, был родом из старообрядческого хутора Подстепный станицы Есауловской области Войска Донского. Стефан Федорович был племянником Иова Севастьянова, последнего священника старообрядческой общины хутора Подстепного.
В 1926 году Стефан Федорович женился на старообрядке Татьяне Шаниной. В 1933 году практически все имущество Стефана Федоровича было конфисковано.
Михаил Стефанович Севастьянов вместе с отцом с самого детства был прихожанином Введенского старообрядческого храма в Ростове-на-Дону.
Во время войны, в 1943 году, мать Михаила была угнана в Германию, вернулась только в 1945 году; Стефан Федорович умер в 1944 году.
В 1946 году Михаил оказался в Винницкой старообрядческой общине, где познакомился с вновь поставленным епископом Вениамином (Агальцовым). Владыка Вениамин приблизил к себе Михаила, рукоположил его в чтецы и сделал своим келейником. Чтец Михаил прожил с владыкой вплоть до его ссылки в Клинцы. Перед ссылкой епископ Вениамин порекомендовал Михаила своему другу, священнику Василию Усову из Кисловодска, брату митрополита Иннокентия (Усова).
В период 1953–1960 гг. Михаил Стефанович жил и служил в Кисловодской старообрядческой общине. В 1960 году поступил в Ростовский государственный университет, в 1962 году перевелся в Кабардино-Балкарский государственный университет на исторический факультет, который и окончил в 1966 году.
В 1967 году поступил в аспирантуру при этом университете на отделение палеографии. Тема предполагаемой диссертации была посвящена книгопечатной деятельности Ивана Федорова. Но эту работу не суждено было закончить.
Учась в университете, Севастьянов М. С. тесно подружился с известным советским палеографом, академиком Тихомировым М. Н., даже жил у него некоторый период в Москве. Михаил Стефанович участвовал в ряде палеографических экспедиций Тихомирова.
В это время Севастьянов начал собирать собственную коллекцию рукописей и старопечатных книг. Его трудами была заложена коллекция старопечатных книг в Кабардино-Балкарском университете; книги, собранные им, есть в Российской государственной библиотеке; значительная часть собрания рукописей и старопечатных книг, переданная Тихомировым М. Н. Сибирскому отделению Академии наук СССР, также была собрана Севастьяновым М. С.
В коллекции Михаила Стефановича Севастьянова находился уникальный исторический источник — «Русский Летописец» 1649 года (в нем содержится множество важных сведений о событиях русской истории). Известный предприниматель и меценат Вадим Сергеевич Якунин приобрел часть собрания Севастьянова у его наследников. «Летописец» был оцифрован издательством «АКТЕОН» и любезно передан нашему сайту для размещения. Также этим издательством выпущено факсимиле «Русского Летописца». Наш сайт регулярно публикует статьи, посвященные «Русскому Летописцу».
Живя в Москве, Михаил Севастьянов познакомился с диссидентской группой Якунина — Эшлимана. После опубликования открытого письма этой группы КГБ провел обыски у всех, имеющих отношение к деятельности правозащитников. Севастьянов был арестован в Ростове-на-Дону во время получения на городском почтамте корреспонденции от Г. Якунина и просидел в тюрьме под следствием 9 месяцев. Вину его в антисоветской деятельности доказать не удалось. В этот период он был исключен из аспирантуры.
По окончании ссылки Севастьянов вернулся в Ростов-на-Дону, где устроился в Ростовский областной архив архивариусом.
В сентябре 1969 года он опять был арестован и просидел в тюрьме до мая 1971 года. По сфабрикованному уголовному делу его коллекция рукописных и старопечатных книг была конфискована.
В 15-летний период существования Ростовской Покровской общины без постоянного настоятеля Михаил Стефанович Севастьянов вместе с председателем церковного совета Николаем Ивановичем Коротковым фактически руководили жизнью общины.
Последние годы своего служения Михаил Стефанович находился в тесных и дружественных отношениях с владыкой Алимпием. Начиная с 1992 года, владыка Алимпий свои ежегодные визиты в Ростовскую общину приурочивал ко дню ангела Михаила Стефановича, который он праздновал 5 декабря, на память благоверного князя Михаила Тверского. Он также был последним представителем братства начетчиков Честнаго Креста Господня, так как был долгое время учеником протоиерея Василия Усова.
Академик М. Н. Тихомиров говорил о нем: «Я знаю Михаила Стефановича Севастьянова как большого любителя старинной русской письменности и книжного дела. Он помогал мне при собирании рукописей и старопечатных книг, собрание которых я предполагаю передать Сибирскому отделению Академии наук СССР».
Преставился Михаил Стефанович Севастьянов 21 мая 2006 года на память святого апостола Иоанна Богослова. Ему было 77 лет.
Похоронен Михаил Стефанович на старообрядческом кладбище Ростовской Покровской общины на хуторе Курганы.
К сожалению, еще при жизни М. Севастьянов подвергался гонениям не только со стороны советских властей, но и некоторых ученых, которые считали, что частное коллекционирование необходимо запретить. В частности, доносы на него писали такие исследователи, как И. В. Поздеева и В. И. Малышев. Некоторые из них публиковались в прессе, в частности в журнале «Человек и закон». Коллекционер давал ответы на эти обвинения и даже посылал их в эти издания. К сожалению, они не публиковались. Но настало время рассказывать об этом сейчас. Сегодня, к 20-летию со дня упокоения видного коллекционера, мы публикуем письмо М. С. Севастьянова в журнал «Человек и закон».
Главному редактору журнала «Человек и закон» Высоцкому С.А.
Г. Москва, Ж-147, Марксистский переулок, 1/32
Копии: 1. Министерству Юстиции,
2. Управлению Внутр. Дел г. Сочи,
3. Редакциям газет «Правда»,
4-5. «Известия», «Сельская жизнь»,
6-7. «Советская культура», «Труд»,
8. «Комсомольская правда»,
9. «Литературная газета»,
10. «Литературная Россия»,
11. «Советская Россия»,
12. Директору института русской литературы/Пушкинского дома
в Ленинграде
13. и некоторым частным лицам-ученым
Оградить страницы советской печати от клеветника и демагога
«Ишь ведь как пишет! Ишь как языком-то вертит!
Ни одного-то ведь слова верного нет! Все-то он лжет!
М.Е. Салтыков-Щедрин «Господа Головлевы»
«Должны без промедления про графа Альмавиву
Пустить мы слухи в городе, как будто граф
Ну, скажем, проходимец иль что-нибудь похуже,
И он погибнет во мненьи всей Севильи!»
«Севильский цирюльник», по либретто Ч. Стербини
В Вашем журнале, во втором № с. г., помещена заметка обо мне под заглавием «Оградить ценности от спекулянта!» и за подписью В. Малышева.
Заметка эта состоит из голословных заявлений, вымыслов и демагогии автора. Однако вызывает удивление не то, что автор заметки бессовестно лжет, утрирует и демагогически извращает истинное положение вещей, а тот факт, как эта пачкатня Малышева могла быть помещена в Вашем журнале без всякой проверки ее! Как вы можете помещать на страницах своего журнала всякий вздор, который «вам пишут», как это указано в рубрике, взирая при этом, видимо, лишь на то, КТО пишет, по принципу: «если автор с титулом — значит, можно верить ему и помещать его „сочинение“»?!
Посмотрим, что же этот титулованный автор «написал вам».
«В нашей печати уже сообщалось, — пишет Малышев, — о так называемом „собирателе“ русских древностей, старинных рукописей и редких книг Михаиле Стефановиче Севастьянове».
В какой «нашей печати» сообщалось обо мне, автор заметки не указывает. То ли он имеет в виду свое собственное блудословие, помещенное в каком-то выпуске «Трудов» Ленинградского института русской литературы, то ли он хотел назвать написанную по его провокационному науськиванию и челобитным просьбам к редакции статью в «Советской России» — это остается неясным, неизвестным. Но какое бы печатное сообщение обо мне ни имел в виду автор заметки, его ссылка на опозорившую себя опровергнутыми пасквилями на меня «нашу печать» несостоятельна, жалка и неуместна, как ссылка на досужие вымыслы.
Затем Малышев утверждает, что я «разъезжал по стране, покупал за бесценок у населения уникальные рукописи и книги, а потом перепродавал их по баснословным ценам церковникам, коллекционерам и даже всяким темным личностям».
Ну, тут не видно, против чего, собственно, возражать, т.к. в этой тираде тоже ничего конкретного не указывается: когда «разъезжал по стране», где и у кого конкретно «покупал за бесценок» литературу и кому, каким «церковникам» и «темным личностям», «перепродавал ее», — неизвестно. Поэтому голословщину эту приводится просто отбросить. Ниже Малышев что-то поконкретней утверждает, а именно, что «в 1962 году за эти махинации Октябрьский районный народный суд города Ростова-на-Дону выселил Севастьянова в специально отведенные места сроком на пять лет с конфискацией имущества».
Не за махинации, указанные Малышевым, я был выслан (за такие махинации не высылают, но судят по соответствующим статьям уголовного кодекса), а за «тунеядство», якобы. Но так как и тунеядства никакого я не допускал на самом деле, то областной суд и отменил сумасбродное постановление народного суда о моем выселении. В деле о привлечении меня по Указу от 4 мая 1961 г. (за «тунеядство») имеется такое Постановление Ростовского областного суда о необоснованности и отмене постановления нарсуда о моем выселении. Никакой конфискации имущества у меня по делу о выселении не было. Так что Малышев «слыхал звон, да не знает, где он». А может быть, и знает, чем кончилась история с моим выселением, но нарочно утрирует ее… «для характеристики личности».
Далее всезнайка утверждает, что три года назад я был судим за спекуляцию литературой. В заглавии своего пасквиля на меня он прямо называет меня спекулянтом.
Вот документ из уголовного дела по обвинению меня — «Постановление о прекращении уголовного дела» (т. 3, л. 290). В нем сказано:
«Расследованием не установлено, что Севастьянов купил определенные конкретные книги с целью перепродажи».
Не установлено даже того, чтобы купил я какие-либо книги с целью перепродажи, не говоря уже о неустановлении самых фактов перепродажи!
Профессор-пустозвон бухает в колокол, не справившись в «святцах», как говорится.
Далее. Действительно, собрание рукописей у меня было конфисковано три года назад. Но это не мой позор, а суда, совершившего этот акт. Так как собрание рукописных и старопечатных книг было, в основном, наследственным, отцовским, а суд конфисковал его без всякой проверки этого факта, исходя исключительно из одного предположения, что оно собрано мною в каких-то поездках «по стране». Я писал об этом судебном грабеже, кстати сказать, и в Ваш журнал, на что консультант Золотухин (в письме от 5.01.1972 г. за № 37887) «пояснил» мне, кто имеет право опротестовывать приговор (это я и сам мог бы «пояснить» Золотухину) и что «редакция журнала некомпетентна входить с представлениями на предмет опротестования приговора».
Но редакция могла бы проверить мой сигнал, ознакомившись с материалами дела, и выступить на страницах журнала с критическими замечаниями по беспрецедентному случаю судебного произвола. Но вот вникнуть в такой случай преступления правосудия, указать на него как на недопустимое и нетерпимое в социалистической законности явление у журнала не оказалось, видите ли, возможности, «компетенции» (на самом деле не оказалось желания, охоты возиться с «бесперспективным» делом и смелости), а помещать дискредитирующую галиматью титульных авторов без всякой проверки её — на это у журнала и «право» есть какое-то, и готовность № 1, и желание — всё!
Так что ссылка Малышева на конфискацию судом моих книг как на «подтверждение» какой-то моей «виновности» также несостоятельна и неуместна. Это такое же попадание пальцем в небо, как и «аргументы» о моей высылке и «спекуляции».
А нижеследующее в заметке Малышева — сплошной вымысел, очковтирательство и самая подлая демагогия!
Никакие районы Латвии я в 1973 г. не объезжал. Вообще, я не был в Латвии в 1973 году. В 1972 году побывал только в г. Даугавпилсе у своего друга да в Резекне — у знакомого. Никакой «старины» при этом ни у кого я не «скупал» и не «выпрашивал». Ученый сочинитель ссылается на каких-то местных жителей. Пусть же он назовет этих местных жителей, у кого я «скупал и выпрашивал старину»!
«Выдавая себя то за старообрядца, то за священника сгоревшей церкви», — утверждает при этом пасквилянт Малышев.
Но выдавать себя за старообрядца мне не нужно, ибо я им и являюсь на самом деле, и это отлично знают те лица, у кого я побывал в 1972 г. в Латвии. А выдавать им себя за священника я просто не мог, т. к. они также знают, что никаким священником ни сгоревшей, ни сгнившей церкви я не был и не являюсь.
Но Малышев утверждает, что я назывался кому-то «священником сгоревшей церкви». Пусть же назовет таких лиц! Я требую!
«Играя на религиозных чувствах верующих, — читаем далее в заметке, — Севастьянов выманивал у доверчивых людей древние рукописи и книги, редкие печатные издания якобы для их церковно-служебного использования».
«Он до того обнаглел, что в Риге пытался даже отговаривать некоторых владельцев рукописных материалов продавать их в государственные хранилища».
Все это — бесстыдная клеветническая фразеология «доктора наук», которая просто недостойна внимания. Но, чтобы не поняли меня неправильно, что этим общим заявлением я увиливаю от возражения по приведенным высказываниям Малышева по существу, замечу, что в 1950–1960-х гг. в Латвии и Эстонии побывали работники Пушкинского дома и другие «деятели науки» не менее 10 раз! Всё, что можно было собрать у тамошних староверов — старинные книги и рукописи, — эти экспедиции давно собрали и забрали. И я это отлично знал и от самого Малышева, и от его сотрудника (Бегунова), и от знакомых староверов в Даугавпилсе. Поэтому я ни за что и не поехал бы в этот край «скупать», «выпрашивать», «выманивать» «у доверчивых людей» отсутствующие у них «древние рукописи и книги», если бы и действительно меня толкала на это «страсть к легкой наживе», как выражается автор пасквильной заметки.
И отговаривать в Риге «некоторых владельцев рукописных материалов продавать их в государственные хранилища» я не мог уже потому, что никаких таких «некоторых владельцев» в Риге я не знаю.
О «районе города Поти».
В Поти, да, был, в декабре 1972 года. Но приезжал туда не скупать и выпрашивать «у доверчивых людей древние рукописи и книги», а по приглашению на церковный праздник (Святителя Николы, 19-го декабря). И, конечно, ни за какого «начетчика» я никому там не выдавал себя. А по моему участию в местном церковном хоре руководители его могли понять сами, что я — знаток старообрядческого (знаменного) пения и «крюковой» (древней нотной) грамоты.
Далее Малышев пишет, что его не удовлетворяет ответ Хостинского райотдела милиции, куда он обращался с каким-то письмом обо мне. Из ответа милиции Малышеву не видно, чтобы они взяли меня за горло, что называется, чего так назойливо требует беспокойный пенсионер во имя культуры и всего нашего общества, как мы увидим ниже, которому какая-то «преступная деятельность» моя наносит «огромный вред». И он сетует на такое «сердоболие» милиции. Он диктует ей, что нужно «покончить с преступной деятельностью Севастьянова», что «эту деятельность надо пресечь именно сейчас», без всякого отлагательства (как будто бы сама милиция не знает, что делать с «преступной деятельностью» и когда пресекать ее!).
Какие же аргументы приводит Малышев для своего домогательства?
Он пишет, что в письме в милицию он излагал какие-то факты (!). Но по содержанию разбираемой его заметки можно догадываться, какие же «факты» моей «преступной деятельности» он указывал в своем письме. Это, с уверенностью можно сказать, могут быть только такие же наборы слов, какие изложены и в разбираемой заметке.
Зная, что никогда ничего преступного, противоречащего уголовному закону, я не совершал, я со всей категоричностью заявляю, что призыв «заслуженного деятеля науки» расправиться со мною — «покончить с преступной деятельностью М. Севастьянова» — это воистину преступное домогательство. Малышев вводит в заблуждение читателя, действительно «играя на чувствах» доверия последнего к советской печати. Он клеветнически позорит личность. Своей дезинформацией он вводит в заблуждение органы внутренних дел, отрывая их внимание от действительных задач, и провоцирует на затевание повторного расследования какой-то «преступной деятельности» моей. И нужно действительно покончить с действительно преступной деятельностью Малышева в отношении меня и обманываемой им общественности. Нужно оградить страницы советской печати от этого блудослова!
Ну что, например, значат следующие его разглагольствования: «Собирательская деятельность Севастьянова нанесла и наносит огромный ущерб делу концентрации письменной и печатной старины в отечественных архивах»!
Вникнем в существо этого заявления даже с самых худших для меня предположений и досмотрим, объективен ли здесь профессор-злопыхатель?
Допустим, что конфискованная у меня коллекция рукописей была действительно собрана мною в поездках «по стране». Куда же она попала?
«В Государственную библиотеку СССР им. В. И. Ленина», — сообщает сам же автор заметки.
«Но это ведь по случаю конфискации коллекции судом она попала в Государственную библиотеку, — возразит мой обвинитель, — а по своей воле я продал бы её коллекционерам или каким-то «темным личностям».
Допустим и это! Но стали бы коллекционеры или «темные личности» сжигать или закапывать в могилы книги, купив их у меня «по баснословным ценам»?! А ведь эти самые книжные трагедии и наблюдаются сплошь и рядом на местах. Одураченные проклятым атеизмом молодые наследники «стариковских» книг уничтожают их после смерти отца, матери, деда, бабки, закапывая с усопшим подчас действительно «ценнейшие источники по истории и культуре нашей Родины», закапывают как ненужный «хлам», как атрибуты «мракобесия», закапывают и сжигают, а если ни до того, ни до другого некоторые из умников «не догадываются», то «хлам» этот сам догнивает на чердаках, в чуланах, в сараях. И автор заметки преотлично же знает это!
В свое время мною был зарегистрирован целый ряд случаев, когда книги были закопаны в могилы или сожжены.
Я мог бы назвать случаи, когда сами местные власти уничтожали книги или иконы при закрытии храмов. И Малышев тоже, наверное, знает такие случаи. Немало об этом писал В. Солоухин. Так вот бы, о чем нужно писать и вопиять также и доктору наук, вот против чего возражать, от чего предупреждать невежд. А не лгать о вреде «собирательской» деятельности Севастьянова.
Малышев знает, что я собирал рукописи для коллекционера академика Тихомирова. Где они теперь? Малышев также знает, что они переданы Тихомировым библиотеке Новосибирского филиала АН СССР и что этим вкладом Тихомиров положил основание рукописному отделению библиотеки.
Затем я собирал старинные книги для Литературного музея в Москве, для библиотеки Московского госуниверситета, для библиотеки Кабардино-Балкарского госуниверситета по их поручениям, самостоятельно и в составе их экспедиций. Мною было найдено, собрано и сдано в эти учреждения большое количество книжных реликвий.
Допустим, что Малышев не знал об этой моей «собирательской деятельности». Но, заявляя, что моя книжная деятельность «нанесла и наносит огромный ущерб концентрации письменной и печатной старины в отечественных архивах», деятель науки тем не менее выступает здесь как лжепатриот этой самой «письменной и печатной старины», ибо он не может не знать и не понимать другого: что всякая старинная книга, рукопись, «выпрошенная» у старушки, взятая из заброшенной церкви, раскопанная среди хлама в сарае, найденная в макулатуре и проданная не в государственное хранилище, а какому-то коллекционеру, — уже тем самым спасена, уже не потеряна для науки! Ибо собственность коллекционера так или иначе рано или поздно становится достоянием общественности, попадает в фонды библиотек и музеев. И поэтому, если книгу спас для коллекционера даже самый матёрый «книжный жук», спас «в целях личной наживы», — можно только благодарить за это! [1].
Вот, например, что сообщал в газетной статье «Поиски рукописей» гл. библиотекарь Отдела рукописей Государственной библиотеки СССР Б. Шлихтер («Вечерняя Москва» от 1/11-1958 г.). Среди ряда случаев неожиданного спасения ценных архивных материалов Шлихтер приводит такой: «Поучительна история другого ценного приобретения. Несколько лет назад в Отдел рукописей пришла дочь умершего коллекционера, собрание рукописных книг которого хранится у нас. Она принесла с собой обычную клеёнчатую хозяйственную сумку, в которой находились свитки бумаги. Это были столбцы — документы 17-18 веков. Написанные на узких, длинных вертикальных полосах бумаги, они, для удобства хранения, склеивались вместе и скручивались. С удивлением и радостью услышала наша посетительница, какую крупную сумму предстоит ей получить за эти столбцы, а затем вдруг… расплакалась. Дочь коллекционера, оказывается, совершенно не разбиралась в деле отца и, не понимая ценности документов, успела вдвое больше уничтожить их на растопку печки. Трудно было даже сочувствовать этой женщине».
Теперь, допустим, что эти ценные «столбцы» своевременно взял бы у глупой женщины я, выпросил бы их у нее или купил «за бесценок», а потом продал бы их «по баснословным ценам» коллекционеру. (В угоду Малышеву, как мы условились, предполагаем все самое худшее в моей книжной «деятельности», что только и хочет видеть он). Интересно, какой же случай из двух, какую судьбу «столбцов» негодующий ученый признал бы лучшей? Ту ли, что «столбцы» оказались сожженными, или ту, если бы они попали ко мне и затем — к коллекционеру?!
Не взять попавшуюся рукопись у лиц, согласных с мыслью закопать ее в могилу, сжечь или пустить на бытовые нужды, ожидать, когда к этим владельцам книжной реликвии пожалует Малышев или его помощники — это значит не только подвергать книгу риску, но и, возможно, подписать её смертный приговор!
Вот ведь как обстоит дело с «книжной стариной», находящейся в частных руках невежд. Вот каково истинное положение вещей в этом вопросе.
Но это одна сторона дела — обязательность и спешность поисков и спасения древней книги, находящейся в частных руках. Другая сторона этого вопроса — правовая: имеют ли право собирать среди населения старинные книги ЧАСТНЫЕ ЛИЦА? Приобретать их в свою личную собственность?
И здесь также мы видим очковтирательство Малышева, который демагогически пытается «бросить тень на ясный день», что называется.
Малышев взирает на старообрядческую Россию, сохраняющую еще кое-где в частных руках книжные реликвии, как на какую-то вотчину свою, и приобретение «книжной старины» у частных лиц рассматривает какой-то монополией научных организаций. Но подобная претензия ничего, кроме не может вызвать. Ибо никаким же законом, как известно, не запрещено владельцу старинной книги делать выбор между представителем государственного учреждения и частным лицом, кому отдать или продать книгу, и никаким законом не запрещено частным лицам покупать, обменивать, получать в дар от граждан старинные книги, собирать собственную коллекцию таких книг. Нельзя этого делать путем обмана или насильственного вымогательства — правда, но таким путем вообще ничего нельзя приобретать, не только книги.
И поэтому, чтобы призывать милицию к расправе с Севастьяновым и позорить его на страницах печати, Малышев должен бы представить или факты обмана Севастьяновым граждан, или указать на закон, которым запрещается частным лицам приобретать у граждан честным путем старинные книги. А так как воинствующий доктор наук ни того, ни другого не может сделать то его вопли и призывы расправиться с Севастьяновым, якобы наносящим «огромный вред советской культуре и всему нашему обществу» (вот, куда хватил, надо же договориться до такого!) заслуживают внимание только с точки зрения закона о наказании за клеветнические вымыслы и поношение в печати.
Надо заметить, что я пишу о положении «книжной старины», находящейся в частных руках, и о праве частных лиц приобретать ее у них как для государственных хранилищ, так и в свою личную собственность (которая завтра также станет государственной), вовсе не для того, чтобы оправдать свои собственные бывшие поиски и сборы литературных памятников. Нет никакой надобности делать это. Ибо в прошлой своей книжной деятельности я никаких закононарушений. Повторяю, не допускал и мне не от чего защищаться, а теперь я давно никуда не езжу за «книжной стариной» и ни для кого ее не собираю. А пишу я здесь о рискованном положении «книжной старины», выпадающей из рук уходящих к праотцам «могикан „древлего“ благочестия» и о проблемах её спасения только от боли за нее, за ее судьбу, пишу в защиту частной инициативы по спасению литературных памятников, что нельзя игнорировать и исключать частную инициативу из общей задачи их спасения, т.к. частная инициатива помогает решению этой задачи, а не вредит, помогает в любом случае — для государственного ли учреждения собиратель находит книгу или «для себя», для собрания коллекционера. Малышев лицемерно может не соглашаться с этим утверждением, но он не может опровергнуть его [2].
Конечно, лучше, когда найденная и спасенная частным собирателем-подвижником старинная книга сразу и непосредственно попадает в государственное хранилище, спору нет. Но для такого успеха нельзя, видимо, рассчитывать на одну «сознательность» собирателя, если его инициатива ничем со стороны заинтересованного учреждения не привлекается и не направляется в нужное для учреждения русло, а, напротив, собиратель поносится всячески за поездки «по стране» и «страсть к наживе»…
И еще одно нужно заметить.
Поклепы Малышева на меня «источаются» не только из его дикого представления старообрядцев какими-то обязательными поставщиками имеющихся у них старинных книг Пушкинскому дому или другим государственным книгохранилищам и что никто, кроме их сотрудников, не смеет приобретать у частных лиц старинные книги, но главное — поклёпы распоясавшегося ученого источаются из личной его неприязни ко мне, возымевшей верх над остатками его совести после того, как я однажды не исполнил его пожелание — не отдал ему некоторые материалы по протопопу Аввакуму. (А я не сделал этого только потому, что уже отдал их Тихомирову). Неприязнь затмевает доктору наук глаза на правду и толкает его на лицемерие. Когда-то он сам похвалял меня за то, что я собираю рукописи для коллекционера Тихомирова. (Правда, ему он втайне делал «наставление» не оплачивать «дорого» мой труд). Теперь же тот же Малышев ругает меня за это.
В каком-то журнале, кажется, «Работница» сообщалось, что Малышев обратился с воззванием к общественности не проходить мимо попавшейся старинной книги, рукописи, взять и доставить ее в государственное хранилище. Я делал то же (собирал литературные памятники для вышеназванных учреждений), но оказался в глазах Малышева виновным…
Лицемерие и криводушие!
Я требую проверить изложенные в заметке Малышева сообщения обо мне, мои возражения по ним и поместить в журнале опровержение лживой и действительно вредной для нашего общества заметки.
И «нужно в конце концов» унять «неутомимого Малышева», позорящего своей презренной деятельностью сборщика сплетен обо мне, доносчика и пасквилянта собственное имя ученого. И незамедлительно.
4 апреля 1974 года
Севастьянов
Сноски:
[1] Вот, кстати, характеристика академика Тихомирова моей личности и моей книжно-собирательской деятельности:
«Я знаю Михаила Стефановича Севастьянова как большого любителя старинной письменности и книжного дела. Он помогал мне при собирании рукописей и старопечатных книг, собрание которых в этом году я предполагаю передать Сибирскому Отделению Академии Наук СССР. Я надеюсь, что, получив соответствующее образование, Михаил Стефанович Севастьянов принесет пользу советской исторической науке в деле изучения палеографии русских рукописей и старопечатных книг». Академик М. Тихомиров. 15 мая 1964 г. (См. угол, дело вышеупомянутое, Т. 1, Л. 148).
[2] Поступившее в Вашу редакцию заявление дьякона Евгения Бобкова: «Я после опубликования заметки Малышева собирал книги по Московской области» — ложное. М. С.
Комментариев пока нет